На главную страницу   Произведения

 

Артем Веселый

В деревне на масленице

 

Всю Сплошную и Пеструю строгали морозы. По ясным дням негреющее солнышко сердито прядало ушами и по светлым звездным ночам морозище поухывал – только держись.

Потом сразу теплом дыхнуло. Путь рынул. Все поплыло. Стариков ранняя весна не радовала и они каркали: к засухе.

Масленица выдалась мокрохвостая.

Всю неделю пригревало солнышко. По широким разметам полей зобурели грязные половики дорог. Обтаявший за лугом лес встал черной стеной. Кое-где лед полопался на речке. У берегов образовались зажоры. В степи зачернелись обтаявшие черные головы курганов и хребетки огорков.

Всю неделю деревня гуляла. Друг у дружки гостевали. Пили ведрами самогонку. Катались по нижней улице. В обнимку по двое, по трое и кучками ходили по деревне и нескладными пьяными голосами пели с горькими перехватами, пели свои горькие, мужицкие песни, в которых слышался и глухой стон темных, забитых деревень и неизбывная, неразмыканная, мертвая русская тоска. И далеко за полночь пугливую тишину деревни будили пьяные крики и брех глупых деревенских собак.

Подкатило прощеное воскресенье – последний день, когда все, в ком душа жива, пьют до зеленых сопель, "чтобы на весь пост не выдохлось".

На необсохшие заваленки выползли столетние деды. С подогами. Укутанные по зимнему. Охают. Шамкают. Нахохлились. Греются. Глядят не видя. Слухают не слыша.

На пригреве собаки валяются ровно дохлые. Куры роются в назьме, на обталинах.

Вышли встречать масленицу и ребятишки, засидевшиеся за долгую зиму в темных, вонючих избах. Рунястые, зевластые, с чумазыми, иссиня-землистыми рожицами они вливают в уличную суету много галчиного гвалту и звонкого азартного смеху. Хором:

– Ребятенки, ребятенки, давайте тянуть голосенки, кто не дотянет того е-э-э-э-э-э-э-э-э-э... А-а. Дух занялся, сердце захолонуло...

Крики:

– Есть. Есть.

На белоголового парнишку шобонястого, лохмотястого, как-будто птицами расклеванного, всей оравой набрасываются и кусают.

Зудкие, шершавые лошаденки в погремках и праздничной, наборной сбруе шеметом стелются по улице.

– Аг-га. Э-э... [69/70]

– Ого-го-го.

– Ай, задавили!

Хлесть по Буланому.

– Тсью. Н-но...

Шапка где-то слетела, только башка треплется кудрявая, как корзинка плетеная.

– Рви-вари!

– Х-хе-х.

– Вашу мать...

Девки, бабы, парни, мужики, ребятня. Скрип пьяных голосов. Визг. Ор. Песня. Хрип. Крик. Смех. Гогот. Гульбище.

– Аг-ка-а...

– Пр-р-р. Держи.

– Ха-хо-хо.

Шапка сшиблена, трут снегу в волосы: молодого солят.

– Т-так...

– Погодь...

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-о-о-о...

– Жигулевский, темный лес...

– Ромк... Ромка!..

– Мать перемать...

– Э-е-е... Рванул жеребец.

– Ай, налетный...

Только Ромку и видали. За ним всем челеном в Киватский конец ударились. Погамузились у церкви да кишкой назад.

Разгоревшиеся на ветру молодые лица. Румяные, задорные, смешливые, бесшабашные, хохочущие, гульные, пьяные. Залепленные комьями снега и навоза бороды, усы. Сдвинутые на затылки шапки, спутанные ветром чупрыны, кудластые головы.

– Г-гю-ю-у-у...

– Нахлобучивай...

– Н-ну. Косороться...

Шапки, картузы, платки, полушалки, косынки, пиджаки, жакетки, пальто, шубы, поддевки, поддергайчики, дипломаты, полушубки. Кой на каких девках каракулевые пальто, выменянные на картошку у городских франтих. Мужики на распашку в нарядных цветных рубашках.

Тройки, пары, запряжки, возки, розвальни.

Напоенные до-пьяна девки раскалываются:

– Хорошо, милый, играешь,

Только ты ломаешься;

Хорошо, милый, целуешь...

Да крепко обнимаешься...

А гармонь, захлебываясь, торопливо сыпит:

– Ты-на-на, ты-на-на, ты-на-на...

За день солнышко сосульки обсосало. К вечеру захрулило. Остеклянились окна луж. День уполз, волоча пылающий хвост заката. Вызвездило.

* * *

Русская масленица дика, разгульна, шальна, бестолкова, размашиста.

В печке пожар. Хозяюшка блины допекает... Угар. Чад. Треск. Шип. Стук. Рожа у хозяюшки – солнышко красное в масло обмакнутое. [70/71]

А в просторной горнице половодье. Народу, чисто на ярмарке. Гвалт несусветный.

– Пей, сватушка, пей.

– Ван Ваныч...

– Ы-ык...

– Я е по мурлу жамк...

– Мать перемать...

– Э, пойми...

– Дарья, тюк квашня...

– Ы-ык... То-то...

– Ха-ха-ха-ха-ха.

– Так вашу разъэдак, гыт, а...

– Ван Ваныч, мать твою...

– Ык...

– Ах, куманек...

– Якорь глубины морской...

Чмок. Иван Иваныч горько сморщился, махнул рукавом новой, гремучей рубахи и, всхлипнув:

– Ах, куманек, – клюнул бородой в ковшик с квасом...

– А-а-хм...

– Терпежу нашего нет...

– Мать перемать...

– Кищав, во...

– Догнал е да сашкой по котелку хряск.

– Хо-хо.

– Кищав, не корячься...

– О, Господи...

– Почтенье тебе, как истоптанному лаптю...

– В душу...

– Ешь, брюхо лопнет – рубашка останется.

– Он те с родни...

– Как жин... На одном солнышке онучки сушили.

На столе блинов – гора. Щерьбы блюдо с лоханку. Рыбы куча – без порток не перепрыгнешь. Пирожки по лаптю. Курники по решету. Ватрушки по колесу. Пшенники и лапшенники в масле плавают. Пар в потолок. Сметаной и медом залейся. Огурцов, капусты – Волгу запрудишь. Самогоночки маловато – почесть всю высосали.

– Сухо...

– Не пеки мую кровь...

– Мать перемать...

– Ни вино винить, – пьянство...

– Га-а-хо-хо-хо-хо...

– Хзяин, сухо...

– Дом у него как вокзал, на все стороны окошки...

– Так и так гоорю...

– Растуды иху, суды иху...

– Сынок, не в жись...

– Брали мы Кеев город... Эх...

– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха...

– Батарея-то как зачала садить...

Над столом склонились жующие, плюющие. Распаренные, лоснящиеся, пьяные, осовелые рожи. Буркалами ворочают туды-суды... Растрепанные, спутанные волосы... Рыбьи кости, соленая капуста и лапша в бородах.

Разговоров. На воз не покладешь... [71/72]

– Сват, кровя одне...

– В улоск как...

– Ха-ха...

– Месь думат...

– Сроднички ешть-пейте...

– Сухо...

– Дай Бог, не грех...

– Мать перемать...

– Корова. От печки до стенки, три сажня...

– В захлест арканют...

– Так их разъэдак...

– Поллимона, бат... И стоит...

– Зверь, не лошадь...

– Чох-мох...

– Воз в раскат не пустит. Ни-ни. По гребежку, как щука промызнет.

В глотке: урк-урк-урк.

Грох в ворота. Собака кинулась, хрипло закашлявшись.

– Отец...

– Ы-ы...

– Он на дочь зятем Топорка принял...

– В-ва-у-а-ва-ау-ав-ав...

– Хо-хо-хо-хо...

Хлоп дверью...

На дворе холодно, сине, звездно, светло – хоть в орел играй...

– Тестюшка...

– Пр-р-р...

– Мать перемать...

– Сами кобели, да еще собак завели...

– Х-х-х-х-х-х-х...

– В бирючьих когтях...

Чмок. Чмок. Чмок...

– Брось. Леска распрягет. Йда.

– Канек-от...

– Йда, чорт не нашей волости...

– Масленица, што ты не семь недель?..

В избе пьяный гвалт. Бестолковая суета. Вихрится песня...

– Э-эх доля, доля, доля, доля моя,

Да ты водою заплыла...

Бабы подтягивают. Дребезг ихнего визга кроют, нахлобучивают баса.

– А-ха-ха...

– Плохо петь – песню гадить...

– Сухо...

– Чем дышим...

– Раздевайсь, тестюшка...

Рукавицы-то на тестюшке по собаке. Шапка вроде челяка. Тулуп – купцу не бесчестно бы одеть. Башка космата, ровно его собаки рвали.

– Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на.

Разит махрой, овчинами, духами, щами, самогонкой, потом. Поминутно хлопают дверью: приходят, уходят. Ребятишки на полатях свои, у порога чужие. Шебутятся они больше всех. Визг. Писк. Гомон. На печи за трубой выжившая из ума бабушка Анна шепчет молитвы. [72/73]

Крестится. Гудят пьяные голоса. Обмяклые выкрики. Рык. Хохот. Матерщина. Дрель пляса. А гармонь:

– Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на...

– А-а-хх, мать пресвятая богородица...

– Га-хо-хо...

– Нашел молчи. Потерял молчи...

– Перетерпим. Передышим...

– Ешь. Закусывай...

– Три бутылки... Сергунька, слетай...

– Все наши нажитки...

Сергунька, видать, с перепою. Рожа красная, как веником нахлыстанная. Навалился грудью на стол, огурцы хряпает, только за ушами пищит.

– Сергунька...

– О-ок...

– Три бутылки...

– Давай. – От нетерпежки Сергунька сучит пальцами.

– Три бутылки...

– Шаг не дошагнешь – плохо. Шаг перешагнешь – плохо.

Звяк бидоном. Шорк в дверь. Только Сергуньку и видали.

– Свое-то жалко. Убей няддам...

– Учут нас, дураков...

– Гав-ав-ав-ав...

Косы, космы, платки, волосники, полушалки, кофточки, юбки кобеднешние. Рубашки вышитые, красные, голубые, желтые, сиреневые, с горошком, в полоску, в искорку, с разводами. А гармонь:

– Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на.

– Алена, аряряхни...

Алена – гулящая девка. Красавица. С лица пригожа да румяна, все бы глядел. Гладкая – не ущипнешь. Коса до пяток, густая, как лошадиный хвост. Глаза, как на пружинах, – не глаза – огонь небесный. Грудаста, ровно лебедь. В ушах сверкают висюльки дорогих сережек. Топоча выходит с выплясом.

– Ох, лапти мое

Витые аборки,

Хачу дома я ночую,

Хачу у Ягорки-и...

Ходуном ходит. Всю ее сподымя бьет. Горячку порет.

Прошла раз и Феклуша – хозяйска дочь. Рябая, как терка. Рот до ушей – теленка проглотнет. Уши торчком. Спина корытом. Шея тоненька, хоть перерви. Верблюд, не девка. Прошла раз да и отстала. Куды...

В пару Алене выходит Афоня Недоеный. Что из силы, огрев себя по ляжкам и заржав, пустился выбивать чечотку.

– Ф-фью, шпарь, Аленка...

Того гляди пол провалится. Дребезжит на столе посуда. Из-под валянок – дым. Мальчишки визжат от удовольствия.

– Га-га-га-га...

– Хо-хо-хо-хо...

Бабы умирают со смеху.

– Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на...

С улицы по окошку.

– День-нь-ь... Динь-нь...

Собака кинулась. [73/74]

– Бей мельче...

– Мать...

– Ха-ха-ха-ха...

Покатилась под стол лампа-молния.

– Кроши...

Буц. Бряк. Бултых. Хрок.

В темной избе бестолково метались, сшибая, сталкиваясь.

– Бабоньки...

По другому окошку:

– Дзинь-нь...

И еще по раме: хр-р...

– Матушки...

– За нашу добродетель...

– Де топор?..

– Сватушка?..

Хрясть. Хлобысть. Хмысть...

Кто-то догадался, чиркнул спичку. Дверь расхлебянили. Кому надо, вывалились в сени, на двор. Наскоро похватали чего попало под руку и на улицу.

На завалянок упал на колени кузнец Пронек-Танек и неверными вихлявыми ударами крестит колом рамы.

– Ах, так...

– Х-х...

– Дно вышибу...

– Бей...

Пинками Пронька-Танька катят от порядку до самой дороги.

– Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на...

 

Текст приводится по публикации в журнале "Красная новь", 1921, №4, с.69-74.