На главную страницу   Произведения

 

Артем Веселый

Степь да степь кругом...

 

1

 

Степь была разломана оврагами.

Кружил по степи горячий ветер, завивал на дорогах черную, чернее сажи, пыль.

На кургане дремал, сонно озирая дали, высеченный вечностью, косматый орел.

Несжатые и местами уже начавшие осыпаться хлеба, точно море подступали к самым порогам хат.

Уж вторую неделю кавполк безмятежно отдыхал на затерянном в степи хуторе.

По вечерам, когда сваливала жара и по улицам ложились густые тени тополей, политруки проводили по эскадронам занятия.

А ночами отдохнувшие бойцы с гармошкой и песнями шлялись по хутору и, случалось, уже затевали из-за девок драки.

Командир полка Иван Чернояров, выслушивая от своего ординарца Шалима доклады о тех сварах, недовольно ворчал:

– Пора бы и за дело браться... Самый раз... У хлопцев кровь застоялась, осатанели от скуки.

Но штаб дивизии молчал.

 

2

 

Иван Чернояров давно искал встречи со своими станичниками, что не захотели служить революции и пошли под трехцветные знамена «единой и неделимой». [421/422]

И вот наконец-то конная разведка доставила на хутор языка, от которого с точностью было вызнано о стоявшем в недалеком селе пластунском батальоне Запорожского полка.

Чернояров возликовал.

Вся подготовка к набегу была проведена в полном секрете и в кратчайший срок.

Была темная августовская ночь. Тишина нарушалась лишь редким лаем собак да доносившимся с речки немолчным кваканьем лягушек. Небо было затянуто грозовыми тучами, и меж туч лишь кое-где мерцала робкая звезда.

Трубач проиграл сбор.

Спавший до того мертвым сном хутор вмиг ожил, – в окнах хат зажелтели трепетные огоньки, захлопали двери, заржали кони, тпрукали хриплые спросонья голоса. Не прошло и полной минуты, как со дворов уже вылетали всадники и устремлялись к условленному заранее месту сбора – за сады, к ветрякам.

Полк выстроен.

Бубнят низкие голоса, в зубах вспыхивают раздуваемые ветром цигарки, всхрапывают кони, чуя дорогу.

Чернояров вполголоса объясняет окружившим его эскадронным командирам и ближайшим своим помощникам предстоящую задачу.

– Из огня в плен не брать, – говорит Чернояров, сверкая в темноте огненными очами, – попал под шашку, руби.

Эскадронные разъезжаются по своим местам, подают команду, и полк трогается к речке.

Выпаивают коней на дорогу, потом эскадрон за эскадроном вытягиваются за хутор, на шлях и, сопровождаемые неистовым собачьим лаем, пропадают в темной степи.

 

3

 

Полк шел переменным аллюром.

Впереди смутно белел степной шлях, по сторонам – волнуемые ветром – шумели хлеба.

Мягко погромыхивали колеса пулеметных тачанок, звякали удила, подковы, пулеметные щиты. Ветер заглушал все эти звуки.

Время от времени из головы колонны в хвост передавалась негромкая команда: [422/423]

– Не кури-и-и-ть... Кашляй в шапку-у-у...

Иван, как и всегда, был впереди полка. Под ним поскрипывало новое, еще не обмятое седло. Громобой – так звали его жеребца – бодро потряхивал головой, прося повода. Стремя в стремя с командиром по один бок ехал верный Шалим, по другой бок – трубач.

Иван перед боем, как перед прыжком в холодную воду, весь был собран, серьезен... Но душа его была пьяна – атака была его любимая игра. Вот уже третий год, как он беспрерывно находился в огне – Персия, Украина, Кубань – он заболевал дикой тоской, когда подолгу не было боев, и только после хорошего дела веселел, орал вместе с бойцами нехитрые походные песни и на дневках переплясывал самых удалых плясунов.

Так полк двигался часа два.

Засерел рассвет, но еще настолько слабо, что и в десяти шагах всадник был еле различим.

И не было еще никаких признаков села.

«Опоздали», – эта мысль уже мелькала кое у кого в голове.

Вот-вот готовый вспылить Иван обернулся к начальнику конной разведки Бурульбашу и недовольно буркнул:

– Ну, где ж твой чертов круган?

– От, туточки, Иван Михайлович, – шепнул старый Бурульбаш, и под бледным светом звезды блеснула вдетая в его ухо серебряная серьга.

И действительно, проехав еще немного, Иван различил в указанном направлении смутный контур кургана. Он очертил собранною в руке плетью быструю петлю и тихонько свистнул.

Бурульбаш все понял.

Он крутнул коня и замешался в движущуюся конную массу, а через какую-нибудь минуту его полусотня, оторвавшись от полка, пошла наметом прямо по хлебам, обтекая курган с обеих сторон, чтобы захватить, по возможности без шума, неприятельский дозор, если он там засел, да чтобы немедля выпытать у тех дозорщиков пароль.

Иван ослабил в ножнах шашку и выдернул из коробки маузер.

И следовало бы подождать Бурульбаша, но было уже некогда: заметно начала редеть ночная темень, была дорога каждая доля минуты. [423/424]

Сразу за курганом должно было быть село, и еле слышный редкий собачий брех уже доносился оттуда.

Полк остановился.

Иван отдал последние распоряжения, а сам с полусотней осторожно двинулся вперед.

И сейчас же за ним, в некотором отдалении, двинулись уже перестроенные в боевой порядок эскадроны.

В стороне кургана вспыхнул короткий крик, блеснул один-другой выстрел, и там все смолкло.

И – почти одновременно – впереди испуганный окрик:

– Кто идет?

– Свои,– глухо, волнуясь, отозвался Иван.

– Пароль?

– Рубай! – подал Иван команду и, выдернув шашку, ринулся с полусотней на заставу белых.

В мгновенье ока застава была перерублена.

 

4

 

На храпящем кабардинце подскакал Бурульбаш и начал было рапортовать:

– Так что, Иван Михайлович...

Но впереди уже слышались чужие голоса, и некогда было слушать Бурульбаша.

Иван привстал на стременах, гаркнул:

– По-о-о-лк, шашки к бою!

Горнист повторил на рожке приказание командира.

Полк пришел в движение.

Однако, проскакав не более сорока сажен, Иван наткнулся на залегшую в неглубоких окопах цепь противника: несомненно, что пластуны были уже предупреждены кем-то о готовящемся набеге.

Тревога, первые – вразнобой – выстрелы.

Степь ожила.

Прямо в лоб – веером каленого гороха – брызнул неприятельский пулемет.

Иван с полусотней, потеряв несколько всадников, отлетел в сторону.

Скачущий за ним следом эскадрон затоптался на месте, не зная, то ли спешиваться и класть коней, то ли кидаться в атаку. [424/425]

Полк был открыт... Успех налета заколебался, точно на острие ножа.

– По-о-о-олк, за мной!

Иван с полусотней стремглав поскакал по неглубокой ложбинке вдоль неприятельской цепи.

Эскадроны, спутав всякий порядок, рванулись за ним.

Степь загудела от конского топота.

Темнота ночи все еще боролась с рассветом.

Трещали, точно кто полотно драл, винтовочные залпы.

Пулеметы белых, видимо заранее пристрелянные, поливали шлях, на котором уже не было ни одного всадника.

Наконец – на стыке двух рот – Иван скорее угадал, чем увидел разрыв, прогал и кинулся в него со своей полусотней.

За ним, расширяя брешь, как прорвавшаяся вода, хлынул первый эскадрон, второй эскадрон, весь полк.

Полыхнуло короткое:

– Ура-а!

И дальше подхватили:

– А-аа...

Неожиданно дело приняло для пластунов дурной оборот: в самом центре своего расположения они имели целый кавполк.

Стрельба на минуту захлебнулась.

Всадники – одни направо, другие налево – кинулись по фронту, работая шашками и горланя:

– Ложи оружие!.. Сдавайся, гады!..

Но в следующее мгновенье с новой силой разгорелась стрельба и – пошла потеха.

Водоворот боя.

Там, поддетый пластуном на штык, вылетел из седла Семен Зряхов, первый в полку песенник.

Тут упал с рассеченной головой, задрав бороду, пластун Яков Дубонос: то-то будет радости его семерым детишкам, когда весточка об отце долетит в станицу.

Горячая пуля чмокнула в переносицу рыбака Остапа Калайду, и осиротела его белая хатка на берегу моря, под Таганрогом.

Опрокинулся навзничь и выпучил остановившиеся глаза сотник Петро Цаберябый – пожалеет теперь о его кудрявой голове не одна молодая казачка Бейсугского юрта. [425/426]

Под казаком Игнатом Забуженко кобыла сломала ногу, попав ногою между спицами колес. Игнат упал вместе с кобылой и, запутавшись в стремени, не успел сразу вскочить – он был затоптан конями.

Рядом с ним лег поручик Стрижевский. Еще не успеет как следует разгореться день, а по его измазанному запекшейся кровью, мертвому лицу уже поползут мухи; мухи набьются в ноздри и в полураскрытой поблекший рот, который еще так недавно и с таким азартом целовала в Армавире какая-то девчонка...

Как косарь идет, косою играя и оставляя за собой широкий прокос, так и Иван Чернояров, с молниеносной быстротой работая шашкой, прорубался сквозь самую гущу врагов.

Вдруг он увидел на одном из возов своего родного брата Василия, того самого, что давно уже оторвался от казачьего рода и жил в городе и в городе имел свою торговлю. Стоя на возу, он отбивался железной лопатой от наседавших на него Никиты Чубаренко и Петра Галагуры.

Иван метнулся к брату и закричал:

– А ну, хлопцы, осади!.. Я с ним сам расправлюсь!

Чубаренко и Галагура осадили.

Василий с непостижимой быстротой выхватил из кобуры наган и вскинул его.

Иван на мгновенье увидел перед собой черную дырочку дула... щелкнул курок... и вот, – то ли наган дал осечку, то ли в нем уже не оставалось ни одного патрона, чего Василий впопыхах не заметил, – выстрела не последовало...

Он поднял над собой руки и дико, страшно закричал:

– Ваня! Братец!..

Ударом шашки Иван выбил у него из руки наган и осекшимся, чужим голосом туго выговорил:

– Молись, стерва.

И тогда случилось странное...

Громобой – под Иваном – быть может, испугавшись выражения глаз Василия, что еще не так давно был его хозяином, храпел, упирался и никак не хотел подойти к нему настолько близко, чтобы того можно было достать шашкой.

Иван пришпоривал Громобоя, но все было напрасно.

А Василий Михайлович, несмотря на свою полноту, вдруг легко закружился на возу и, отмахиваясь от брата руками, точно от овода, залился каким-то кудахтающим смехом: [426/427]

– Ванька, не балуй... Ванька, не лезь...

В глазах его, как пламя, вихрилось безумие, изо рта начала клубом выбиваться пена.

«Спятил», – мелькнуло в сознании у Ивана.

Наконец он совладал с конем и рассек брата через плечо до пояса: ключица – под шашкой – хлопнула, точно револьверный выстрел.

Между тем, пластуны бежали куда попало.

Кавалеристы гонялись за ними по степи и секли их клинками.

Первый эскадрон под командой Юхима Закоры уже ворвался в село, по широким улицам которого метались обозы.

Бой закончен.

Горнист играет сбор.

Отовсюду – на рысях – сгоняют пленных, подбадривая их плетьми и озорно покрикивая:

– Шире шаг!

Иван спрыгнул с седла, чтобы немного поразмяться, и, бросив повод своего коня Шалиму, спросил его:

– Ну, как, кунак, жарко?

– Уф, Ванушка, жарко,– ответил тот, отирая рукавом черкески пот с заветренного лица.

– Велик ли урон?

– Чотири гроба, семнадцать раненых. Иван раскурил трубку, вскочил в седло и, с места взяв с копытка, поскакал в село.

 

(1935)

 

Текст приводится по изданию А.Веселый. Избранное / Сост., вступ. ст. и ком. З.А.Веселой. - М.: Правда, 1990.

 

Комментарии Заяры Веселой

 

         Рассказ впервые опубликован в газете «Легкая индустрия» 23 февраля 1936 г., затем в журнале «30 дней», 1936, № 4.

     Один из последних рассказов Артема Веселого, опубликованных при его жизни. Не вошел ни в один сборник.

     По замыслу автора рассказ должен был быть включен в состав романа «Россия, кровью умытая».

В настоящем издании печатается по тексту журнала «30 дней», сверенному с рукописью.