К началу произведения   На главную страницу   Произведения

 

7

 

Летела Волга празнишная да гладкая...

На стрежне играли солнечные скорые писанцы. Ветришка по тихой воде стлал кошмы, гнал светлых ершей. На перекатах взметывался жерех, гоняя мальтявку. Там и сям, как рыжие бычьи шкуры, были раскиданы песчаные отмели.

Над Волгой город

в городе торг.

Лавки меховые с растянутыми на рогатках звериными шкурами, прилавки с сукнами и белеными холстами, да межлавочья заезжих купцов и ремесленников.

Широкие скамьи были завалены калачами, кренделями и подовыми маслеными пирогами.

От рыбных шалашей несло злой вонью, крутили носами и отплевывались проходившие именитые горожане.

Телеленькали на церквах колокола и колокольцы, крепкий хмель бродил в толпе.

Ряд шорный, ряд бондарный, ряд горшечный, ряд блинный. Люду празнишного – не продохнуть.

Бочки квасные, корчаги с говяжьими щами да киселями. Высоко взлетали качели с хохочущими девками и парнями.

Баба-ворожея гадала на бобах, две девоньки-подруженьки глядели ей в рот и от страха дух не могли перевести.

Ребятишки на разные лады дули в глиняные свистульки, кровопуск ржавой бритвой отворял кровь стрельцу.

Божба торговых людей, крики охрипших за день зазывал. Старуха-лепетуха продавала наговорную траву.

Табунами валили нарядные девки, грызли сладкие рожки, щелкали орехи. Поводыри водили слепцов.

В стороне от торгу, на поляне дымились ямы дегтярей и смолокуров. В черных кузницах сопели горны, тюкали молотки.

Ползли калеки и нищие, голося песни скорые и песни растяжные. Пьяница храпел под лопухом у забора.

До ушей перемазанный купоросными чернилами подьячий, в долгополом, оборванном собаками кафтане и в шапке клином, набивался за медный трешник хоть на кого настрочить жалобу, кляузу или донос.

Одну зазевавшуюся девку окружили бурлаки. Вихрастый буян ухватил ее за наливные груди и крикнул:

– Ребята, ведьму пымал!

– Отзынь, ирод|

– Ведьма.

– Што ты, злыдень, напустился? Поди прочь!– отбивалась девка. – Я скорняка Балухина дочка.

– Рассказывай, сарафаночка! Али забыла, – видались мы с тобой в крещенскую ночь на Вакуловой горе?

– Пусти, змей! [39/40]

– Ведьма! Загоготали бурлаки:

– А ну, погляди, нет ли у ней хвоста? Буян облапил красавицу, завернул ей юбки на голову и, шлепнув по румяному заду, крикнул:

– Крещена!

Плачущую девку отпустили, а сами со ржаньем и шутками гурьбой повалили в кабак.

Окруженные стражей стрелецкой, брели колодники – выпрашивали подаянье, под звон и грём кандальный со скорым причетом и завывом распевали псалмы и жалобы:

Гнием мы и чахнем

В стенах тюрьмы.

Нас гложут и душат

Исчадия тьмы,

Не виден закат нам,

Не виден восход.

Православные братья,

Пожалейте сирот...

Кто бросит тюрьмарям пирог обкусанный, кто – яблок-заедок, кто – чего.

Приехавшие из дальних заволжских скитов молчаливые монахи толкались в народе, выменивали товары на иконы и книги рукописные.

В тени каменной церковной ограды на дорожных сумах отдыхали седые от пыли бездомки. Над костром в котелке булькал и пенился грязным наваром шулюм – жиденькая кашица-размазня. Полунагой нескладный парень выжаривал над огнем вшей из рубахи.

– Гинь, бесопляс, натрясешь тут мне, – отгонял его суетившийся у котла старичишка.

– Наваристее будет, с говядиной! – ухмыльнулся парень.

Старик хлеснул его горячей мутовкой по голой спине. Парень с воем отскочил, ногтями соскоблил прикипевшую к спине кашу и съел ее.

– Уу, облизень! – погрозил старик.

Рядом переобувался мученый мужичонка с козлиной мордой и глазами, полными печали.

– Отколь бредете, старинушка?– спросил он.

– Из Калуги, родимый.

– То-то, слышу, разговор у вас тихий да кроткий, расейский... Тутошний народ, господь с ним, буен, и голосья у всех рыкающие.

– С благовещеньева дня идем, отощали.

– Далече?

– Куда глаза ведут.

– Жива ль земля калужская?

– Не спрашивай, милостивец. [40/41]

Туго?

– И-и-и, не приведи бог!

– Голодно?

– Чего не голодно! Оков ржи пятнадцать алтын, овса оков десять алтын... Которые с семьями, помолясь, в Литву побрели.

– Худо.

– А вы чьих земель будете?

– Мы, отец, костромские.

– Куда путь правите?

– На низ, бурлаковать.

– Как у вас?

– Глад и мор, мается народ.

– Ишь ты...

Мужик пылью присыпал сопревшие язвы.

– Ногами вот разбился, затосковались мои ноженьки.

Подостлав дырявый армяк, мужик блаженно разлегся, повел неспешный рассказ:

– Прошлым летом налетел в наши края белый червь, дотоле не виданный: сам гол, головка мохнатенька, похож на мотыля. И такая-то ли его насунула тьма – ни реки, ни огонь не сдержали. Объел червь нивы, траву в лугах, мох на болотах, листву древесную и иглы ёлные... Старого и малого страх ума объял. Подняли мы иконы, раскрыли могилы праведников, кинулись строить церкви... За тяжкие прегрешения отвратил господь от нас лик свой. Земля почернела, деревья посохли, всякая ползающая и бегающая тварь сгибла, разлетелась птица... Осень еще перебивались кое-как. У кого был запасец – подъедали липовый да рябиновый лист, древесную кору и молотую рыбью кость. Зима пришла и смерть с собой привела. Поедали кошек, собак и глину. Человеки, поснимав кресты с шеи, поедали человеков. От голоду и морозу на улицах и по дорогам многие помирали, и некому было хоронить мертвых.

– Страсти! – перекрестился старик и, выхватив из огня котелок, позвал глазевшего на торг парня: – Епишка, шулюм простынет.

– Простынет к завтрашнему в брюхе, – отозвался Епишка, подходя и отвязывая от пояса большую обкусанную ложку.

– Пододвигайся, похлебай с нами горяченького, – пригласил старик костромского.

– Спасет Христос!

Мужик подсел, вывязал из своего мешка окаменевшую ржаную горбушку, круто посолил ее и вздохнул:

– Идем-бредем, и конца-краю нет земле русской, а жить серому негде и не при чем. Хлеба много, а жевать нечего! Дивны дела твои, господи!

И все трое припали над котелком.

Торг шумел

торг гремел. [41/42]

Со свистом и воплями шлялась по торгу буйная ватажка скоморохов, глумцов, чудесников и смехотворцев. Бороды мочальные, маски лубяные раскрашенные, плетенные из соломы островерхие колпаки и высокие, наподобие боярских, шапки. Гусляры на гусельках бренчали, гудошники в гудки гудели, а дудошники на липовых да камышовых дудках выговоры выговаривали. Иные в сурьмы выли, иные в накры и бубен били, иные кувырканьем народ потешали. А впереди-то в поддевке-разлетайке, легок на ногу, притопывал и на губах подыгрывал уклюжий плясунок Славка Ярец.

Народ за позорами валом валил.

– Рожа-то, рожа!

– Во, рожа! Всем рожам рожа.

– Хо-хо-хо, хо-хо-хо!..

– Гляди, Сысой, вот того ровно черти трясут.

– Свят, свят!

– Провальные.

– Ухваты ребяты.

– Га-га-га!

– Дивовище, брат...

Заскорузлые руки разматывали портянки, доставали из-под штанин черные медяки и кидали в бубен, с которым шел по кругу, кланяясь, ученый медведь.

Ватажка остановилась перед рыбной лавкой и в лад заголосила:

Уж как купчине Ядреюшке

Слава!

Чадам и потомцам евонным

Слава!

        Рыбный купец Ядрей вынес игрецам тухлого судака.

– На игрища вы люты, на дело вас нет.

– Эка выворотил! – Ярец швырнул рыбину через голову купца в лавку. – Сам жри, урывай-алтынник!

Позоры принялись петь срамные песни и всяко охальничать, – девки и бабы от лавчонки и из всего рыбного ряда разбежались. Кривой и косоротый мальчишка-глумец ухитрился поджечь Ядрею бороду, после чего ватажка, взыграв, двинулась дальше.

Разъезжал по торгу верхом на раскормленной лошади сын боярский, Пантелей Чупятый, и потешался тем, что разбрасывал на все стороны польской чеканки серебряную и медную монету, которой, по слухам, он привез с войны два воза.

Народ кидался за деньгами в драку-собаку, рыча, давя и калеча друг друга.

Чупятый захлебывался смехом, щеки его были мокры от слез.

На помосте палач сек мужика.

Кругом тесно стояла притихшая толпа. Иные вздыхали и со страху крестились, иные, чтоб умилостивить палача, бросали на помост деньги. [42/43]

Кнут, расчесав мясо, с пристуком хлестал по костлявой спине, запавшие бока ходили, как у загнанной лошади. Стоны мужика помалу затихли.

– За что он его?

– За рыбу... Помалкивай, тетка!

– Забьет.

– Кровопивцы!

На голос заплакала баба

толпа загудела и придвинулась.

– Стой! – рявкнул угрожающий голос подвыпившего гусака бурлацкого Мамыки. Своим богатырским ростом он возвышался над всеми, кудри лежали на его непокрытой голове в три ряда, бобровая борода была полна репьев и соломы. – Стой, душегубец!

Народ качнулся, зашумел:

– Насмерть забьет.

– Всю шкуру слупил.

– Ахти нам, православные!

– Всех переведут...

Голова стрелецкий зыкнул на бурлака:

– Эй, борода, не баламуть народ!

– Я такой...

– Вижу, какой... Али сам захотел на кобылу лечь?

Мамыка промычал что-то невнятно и, оттолкнув стрелецкого голову, полез на помост.

Палач шагнул ему навстречу, кнутом играя.

– Куда прешь, неумытое рыло?

– Не костери, ты меня не кормил.

– Сойди прочь!

– Силой не хвалюсь, а тебя не боюсь.

– Цыц! – палач замахнулся.

– Ударь, попытай.

– Держись! Кнут хлеснул

еще хлеснул

и еще...

Мамыка стоял недвижно. Посеченная в ленты посконная рубаха сползла с его крутых плеч, хмельная улыбка блуждала на растерянном лице. Но вот он сердито засопел, маленькие соминые глазки его блеснули, и, вдруг повернувшись к палачу, глухо выговорил:

– Будя!

– Не пьешь! – распалившийся палач в ярости хлестал бурлака и по рылу, и по глазам, и по чему попало...

Мамыка шагнул, поймал своего мучителя за руку и, выломив ему руку в локте, крикнул:

 – Бей приказных!

Покатились голоса: [43/44]

– Бей!

– Бей, чтоб не жили!

– На саблю да на пистолю – дубинки Христовы!

Мамыка, ухватив палача за ноги, бил его с размаху головой о столб.

– Дай ему!

– Ломи, ребята!

Под напором многих плеч помост затрещал и повалился.

Толпа взвыла и понесла.

Смяла толпа стрельцов и устремилась громить торжище.

Из лавок полетели, распластываясь, легкие меха, сувои сукон, связки сушеной рыбы и грибов.

Народы, будто по уговору, бросились к кабакам, выкатывали бочонки с зеленым вином и тут же, высадив днища, пригоршнями и шапками расчерпывали вино.

Колодники сбивали камнями с ног деревянные колодки и железные оковы.

Там и сям запылали дома.

Над городом взмыл сполошный звон, ударила вестовая пушка, и гулкое эхо пошло разгуливать по горам, замирая в отдалении.

Ко двору воеводы сбегались и скакали стрельцы, разматывая с ружейных замков просаленные тряпки.

– На Волгу! – прогремел призыв Мамыки, и он побежал к берегу, унося на руках стонавшего, засеченного в полусмерть мужика.

– На Волгу!

– По стругам!..

За Мамыкой бежали бурлаки, колодники, ярыжки кабацкие, бездомки и побродимы гулящие.

 

8

 

Плыли, кормясь рыбной ловитвой и отвагою.

 

9

 

..................................................................................................................................................

..................................................................................................................................................

 

10

 

Гремит и блещет Волга, с ветра пьяна.

Летит Волга, раскинув пенистые крылья... Волна громит-качает берега, волнуются-кипят кусты, да э-эх да! стонут синие леса. [44/45]

Ветер выдувал паруса

простор просил песни.

Ночуй, ночуй, Дунюшка,

Ах, да ночуй, любушка.

Ты ночуешь у меня,

Подарю, дружок, те я...

Ах, да ты ночуешь у меня,

Да подарю, дружок, те я...

Подарю дружку сережки

Я серебряные.

Подарю дружку сережки

Я серебряные,

А другие золотые

Со подвесочками...

Ах, да другие золотые

Со подвесочками...

Я на славушку пойду,

Да жемчужные куплю...

Э-эх, как я в разбой пойду,

Я жемчужные куплю...

Соглашалася Дуняша

На Ивановы слова...

Ах, да соглашалася Дуняша

Да на Ивановы слова,

Ах, ложилась Дуня спать

На Иванину кровать...

Ах, ложилась Дуня спать

На Иванину кровать.

Мало Дуне послалось,

Много виделося...

        Бежала Волга в крутых берегах. Дружным строем, играя пенными завитушками, катились волны. Намытые корни свешивались в воду, как бороды вросших в землю богатырей.

Над Волгой, под бурями и грозами, невозмутимо стояли широкоплечие дубы, похожие на мужиков в праздничных кафтанах.

Тяжелые струги бежали косяком.

– Яры, – показал Мартьян в сторону, – омуты да уямы, – само место, чертям притон.

– Ну-у-у?

– Да-а-а... Проплывали тут наши низовские атаманы, Тришка Помело да Федор Молчан, и, попутай их бес, заварили замятню, подрались и потопли оба. Доныне по ночам из-под коряг стон слышен.

– Царство небесное, вечный покой! – перекрестился Иван Бубенец.

Плыли.

– А вон и Соколиные горы... За ними легла Уса-река да речка Усолка. В той Усолке соляные ключи бьют.

С горы, подобна ручью, стекала виясь каменистая тропа. [45/46]

– Девичья тропа.

– А чего она так прозывается? – в голос спросили два дружка, Полухан и Серега Лаптев.

Мартьян засыпал в трубку, выделанную из коровьего рога, горсть смешанного с вязовой золкой табаку и поведал:

        «...День за день идет, как трава растет. Год за год идет, как вода текет...

Самые старые старики сказывали, будто в давних годах под тем вон горелым осокорем жил рыбак Дорофейка с дочкой Забавушкой.

Дорофейка рыбу ловил, дочку кормил. Забава пиво варила, портки на батю мыла, да все на бережке посиживала – на воду глядела, воду слушала, казака-бурлака Игнашку поджидала.

И такая-то ли гожая да голосистая девка росла, – сокол спускался из-под облак слушать песню ее, и осетры выплывали со дна реки зреть на ее красоту.

А за горами, в шатре с золотой кистью, жил татарский державец Чарчахан. Слыл он славой и богатством, лихой был аламанщик[1], не чаял ни коней своих изъездить, ни удаль свою размыкать, а вот, как делу быть, и он попал в перетурку.

Объезжал Чарчахан кобылу Подыми-Голову, и вынеси она его на Волгу. Увидал татарин Забаву – ахнул. И черти в горах Соколиных, передразнивая его, ахнули. Борода его крашеная от радости сразу начала в кольца завиваться... Хлеснул он кобылу, залился к своему кочевью и песню басурманскую залотошил.

Наутро опять приехал.

– Молодуха, дай испить.

Девка ему и говорит:

– Лакай, Волга большая, а ковша поганить тебе не дам.

Сказала так-то, да и пошла.

Поглядел ей Чарчахан вслед, крикнул:

– Айда, баская[2], со мной! Будешь кумыс пить, салму[3] и бишбармак[4] ашать, меня целовать...

– Тьфу!

– Будешь жить со мною в хороше да в радости. Большой шатер, золотые махры...

– Тьфу!

– Подарю тебе сапожки казанских козлов – окованный носок, серебряна подковка...

– Тьфу!

– Подарю бухарский кушак с кистями, как поток...

Повела на него девка серым глазом и еще плюнула. [46/47]

Урезал Чарчахан плетью кобылу свою Подыми-Голову и погнал ее во всю ноздрю лошадиную, грива стоем встала.

Не спится татарину, не лежится.

Чуть заря занялась, как бурей понесло его опять на Волгу.

– Во сне тебя видал, – говорит, а самого ровно бересту на огне ведет. – Во сне видал – смеялся, проснулся – заплакал...

– Тьфу!

– Снаряжу караван с товарами, и поедем мы с тобой из земли в землю. Ты будешь там, где буду я. И я буду там, где будешь ты. Ветра всех степей будут обдувать нас, будем пить воду из всех колодцев. Солнце поведет нас через горы и пустыни, звезды будут указывать нам дорогу. На привале мокрым рукавом ты оботрешь мне подмышки и пузо, разуешь меня, раскуришь кальян да ляжешь со мною...

– Тьфу!

– С тобой никакая беда не сокрушит меня, как ключ, бьющий из-под камня, не разрушает гору. Будешь пить со мной из одной чаши, есть от одного куска, дыхание свое мы будем смешивать в одно. Мои богатства – твои богатства. Последнее пшеничное зерно раскушу пополам и половину отдам тебе...

Вспомнила Забава бурлака Игнашку, и заиграло в ней...

– Ох, – говорит, – злее зла мне честь татарская! Откачнись, окаянный, не улещай! Мила мне моя сторона русская. Никуда я с Волги не пойду, не поеду.

Раззадорился Чарчахан:

– Подыму народы свои, велю рыть новое русло и Волгу, как верблюда за повод, поведу за собой в пески Монголии, и куда бы мы ни заехали – Волга, сверкая, покатится у наших ног...

Много чего он сулил – не сдалась девка на его упросы.

Уехал – туча тучей.

Малое время спустя налетела на рыбачий стан татарва. Рыбака Дорофейку с камнем на шее метнули в омут раков ловить, а Забаву уволокли с собой.

– Корись! – говорит Чарчахан. – Корись, девка, силе и славе моей.

Девка ухом не ведет и отвечает:

– За стыдное и за грех почитаю некрещеного любить.

И стала она просить, чтоб отпустил ее.

Долго думал Чарчахан и выдумал.

– Пущу тебя на вольную волю, коли сделаешь, что велю.

– Загадывай.

– Видишь озеро? Перетаскай его ведрами в Волгу и тогда пущу тебя.

Согласилась Забава.

День за день идет, как земля гудет. Год за год идет, как метель метет...

Бурлак Игнашка то ль в гульбу пошел, то ль аркан азиятца увлек его в дальнюю сторонку. [47/48]

Забава протоптала через гору тропу в человеческий рост. Птицы склевывали ее слезы, ветер раздувал тоску. Она стала старухой, пока таскала озеро.

Чарчахан в те поры кочевал с ордой на Иргизе-реке. Ему сказали – не поверил. Приехал и, дивясь, зашел в заросшее травой сухое озеро.

И вот, – каждому на рассужденье, кто хочет, верит, а кто и нет, – поднялись все слезы, выплаканные девкой, и в них утонул татарский державец...»

Гулебщики, задрав головы, взирали на Девичью тропу.

Со сторожевой, пущенной вперед будары пыхнул переливистый свист, и махальный заорал:

– Ватарба-а-а!..

На стругах зашевелились.

– Харч...

– Добыча...

Ярмак:

– Вали мачты!

Паруса упали.

– На весла!

В весла сели свежие смены гребцов.

Струги скрылись у берега в талах.

С приверху, вывернувшись из-за мыса, самым стрежнем спускалась расшива[5]. Жирно высмоленные бока ее лоснились под солнцем. За рулем стояли двое в цветных рубашках.

– Ружья на борт... Разбирай кистени... Готовь топоры... – вполголоса отдавал Ярмак приказания и, выждав время, махнул шапкой: – Поше-е-е-ол!..

Плеснули весла

блеснули очи

струги побежали на переём.

– Рви!

– Сильно!

– Взяли!

– У-ух...

– Наддай, ребятушки!

На расшиве чугунный колоколец забил тревогу.

На палубу высыпали холуи в дерюжных зипунах и нанятые на путину для обереганья стрельцы в голубых выгоревших кафтанах. У иного в руках бердыш на длинном ратовище, у иного – пистоль, а то и ружье.

Атаманова каторга бежала ходко.

С борта расшивы сверкнул огонь, ухнула пушка...

Казаков обдало брызгами и картечью.

– Гей, холуй, не балуй! – пригрозил Ярмак пушкарю. – А нето, якар мар, тебя первого засуну дурной башкой в дуло [48/49] пушечье и дам полный заряд, чтоб твоя проклятая душа до самого ада летела с громом.

– Поберегись, злосвет! – ответил пушкарь выстрелом.

Картечь хлеснула и качнула каторгу, каторга черпнула бортом.

– Навались!

Гребцы вваривали вовсю.

Взмокшие рубахи обтягивали взмыленные спины.

Горячие пасти были раскрыты.

– Качай, покачивай!

Осташка Лаврентьев схватил кожаное ведро и принялся окачивать гребцов.

Расшива блистала и гремела огнями.

На передних стругах уже кряхтели раненые.

Стреляли и казаки.

Сближались.

Наконец Куземка Злычой изловчился и метнул на расшиву веревку с крюком.

Рывок

и атаманова каторга у цели.

С криком, гаем бросились на приступ. Кто взбирался по рулю, кто по горбам товарищей.

Расшиву завернуло, паруса заполоскали.

Подлетели остальные струги.

– Сарынь!

– Шары на палы!

– Дери, царапай!

– Шарила!..

Купец Лучинников в длинной холщовой рубахе, с непокрытой головой метался меж людей и вздымал над собой икону.

– Выручай, отцы святители!.. Не поддавайся, ребята! Держись дружно!..

Лезли, матерились.

Есаул Евсюга свергнулся в воду с разрубленной головой.

Отсеченная топором лапа Берсеня осталась на борту расшивы, а сам он свалился за есаулом.

Стонал, зажимая на груди стреляную рану, Бубенец.

Опрокинулся один струг.

Но распаленные яростью казаки уже вломились на палубу и схватились врукопашную.

Взмах

и удар

брань

и стон.

Расшива была взята и разграблена, защитники ее перебиты... Медленно поплыла расшива по воде, завертываясь в полотнища пламени и в клубы смолистого дыма. На высокой мачте раскачивался удавленный купец, над купцом поскрипывал и бойко вертелся жестяный ветряной колдунчик. [49/50]

 

11

 

        Катилась Волга – торговая дорога стародавняя, голодной отваги приман да дикой песни разлив.

Нагие, подмытые скалы нависали над быстриною, как недодуманные думы.

На суводях воду вертело котлом... Вода несла, вода рвала.

Леса темны, берега немы.

Ярмак шагнул в будару, будара качнулась и осела. Есаул Осташка оттолкнулся от берега, разобрал весла.

Всю ночь плыли, как и подобает, молча.

Луна метала во всю ширь реки маслянистые блики, стлалась над Волгой живая тишина: нет-нет да и плеснет рыбина, взлает лисица, ухнет сыч на болоте.

Река дышала спокойно, скрипел кочеток весельный, и где-то далеко-далеко кигикал лебедь.

Атаман, на корме сидя, обмахивался от комара веткою. Предвещая близкий рассвет, Волга закурилась туманом. Луна уползла в засаду. Низко над водой, свистя крылом, пронеслась стайка чирков.

– Ударь! – кратко приказал Ярмак, направляя лодку к серевшему в тумане яру.

Осташка несколькими сильными гребками достиг берега, выпрыгнул, подернул лодку и бросил через топкое место слегу.

Ярмак прошел по слеге, не замарав сапога, оставил есаула в талах, а сам, осторожно разгребая сонные кусты, полез на кручу.

Стан спал.

На разостланных одежинах, на рогожах и так просто на песке валялись люди, разбросав ноги босые и ноги, обутые в лапти из ивовых прутьев и в сочни из кожи дикого кабана.

Сонный кашевар заваривал кулагу в подвешенном на железную цепь артельном котле; котел был столь велик, что в нем можно было сразу целого быка сварить. Два кухаря, кашеваровы подручники, долго перекорялись, кому первому идти за водой в родник, потом стали биться на спор – ложками по лбам. С десяток перекололи, но так друг друга и не переспорили. Кашевар плеснул на них варом, и они, схватив бадейки, побежали к роднику.

Ярмак выступил из прикрытия и крикнул:

– Здорово зоревали!

Кашевар с перепугу упустил в котел мутовку и пересмякшим голосом ответил:

– Слава царице небесной...

– Мир на стану!

– Мир.

Громкий окрик многих разбудил.

Из-под овчин и сермяг высовывались всклокоченные головы, заспанные глаза пялились на гостя. [50/51]

– Чьих родов, каких городов?

– Чего тута стоите?– спросил Ярмак.

– Стоим.

– А чего стоите?

– Атаману ведомо, – ответили хором.

– Где ж ваш атаман?

Ему указали на полотняный, раздернутый под дубом шатер.

Ярмак подошел к шатру и, сложив кулаки трубой, загукал филином.

– Пу-гу, пу-гу...

– Кого нанесло?

– Казак с лугу.

Пола шатра откинулась, из шатра, почесываясь, выполз похожий на косматого кобеля Иван Кольцо.

– А-а-а! – взвыл он, увидав Ярмака, и вскочил. – Ты?!

– Не ждал?

Они обнялись.

– Как гуляется твоей милости?

– Славно! – усмехнулся Ярмак. – Живем не тужим, по Волге кружим... Рубь добудешь, ну, полтину пропьешь, полтину пробуянишь. Всего и барышу, что голова болит.

Он снял шапку и обратился к стану:

– Атаман, товариство, ваши головы!

Узнав Ярмака, кругом закричали:

– Ваши головы, ваши головы!

– Рады гостю преславному!

– Поди-ка на наш хлеб-соль, на нашу кашу!

Иные подбегали и кланялись ему в пояс.

– А вам, соколы, как гуляется?

– Богато живем, с плота воду пьем.

– Торопко плывете, – сказал Ярмак. – Какой день гонюсь за вашим дымом и никак не догоню.

– Атаман понуждает, такой он у нас скорохват.

– А вы его на мясо – да в котел.

– Га-га-га!..

– Хо-хо-хо-хо-хо!..

– Откуда к нам?

– С Дону, браты.

– Не один?

– Ватага со мной, да древний старец Мартьян, да черкасы – обнеси головы – Полухан, Лытка, Иван Бубенец и иные.

– Чуем.

– Кличь ватагу!

– Честь и место!

Посланный с расторопными казаками есаул Осташка Лаврентьев скоро привел и весь свой караван.

Встретились друзья, товарищи, земляки – лей-перелей, и пошли выспросы, охи да ахи... [51/52]

Шайки попировали на радостях

дальше поплыли в одном хлебе.

И снова – плесы, перекаты да ветер...

За лето к Ярмаку пристали атаманец Яков Михайлов с людьми, атаманец Никита Пан с людьми, гусак бурлацкий Матвей Мещеряк с людьми и еще несколько бурлацких ватаг и ватажек, меж них и Мамыка, а всего набралось гулебщиков пятьсот и сорок голов.

Довольно оглядывая ножевую оравушку, Ярмак говаривал:

– Ну, якар мар, многие от нас города подрожат!

Засвистала осень

ударили-грянули обломные ветра.

Вскосматилась, заревела Волга, закачалась Волга на корню своем... Текли пески, текли кусты, гонимые дыханием ветров свирепых. Обтекал ржавый лист с дерев, никла посеченная седыми дождями тощая трава. Птица вперелет полетела, зверь вперебег побежал, скатывался сом в омуты.

Струги с Волги обратились в Каму.


 

[1] А л а м а н – набег.

[2] Б а с к а я – красивая, пригожая, нарядная.

[3] С а л м а – еда вроде лапши.

[4] Б и ш б а р м а к – вареное и крошеное мясо с прибавкой к навару муки или круп.

[5] Р ас ш и в а – большое парусное судно.

 

Продолжение